Реферат Курсовая Конспект
История литературы конца XIX - начала XX вв - раздел История, Смирнова Л.а. ...
|
Смирнова Л.А.
История литературы конца XIX - начала XX вв.
М.: Просвещение, 1993
НА ТРУДНЫХ ДОРОГАХ ИСТОРИИ
ПУТИ И ПЕРЕПУТЬЯ РЕАЛИЗМА
О ВРЕМЕНИ ЯЗЫКОМ КРАСОК И ЗВУКОВ
СПОР О РЕАЛИЗМЕ НАЧАЛА ВЕКА
РАЗНООБРАЗИЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ИСКАНИЙ
А. И. КУПРИН
И. А. БУНИН
А. М. ГОРЬКИЙ
Л. Н. АНДРЕЕВ
А. М. РЕМИЗОВ
СУДЬБЫ РУССКОЙ ПОЭЗИИ И МОДЕРНИЗМ
СИМВОЛИЗМ
ФУТУРИЗМ
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ
А. А. БЛОК
АННА АХМАТОВА
В. В. МАЯКОВСКИЙ
РЕКОМЕНДУЕМАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
Quot;Я ВЕРЮ: КОНЧАЕТСЯ СОН..." ТВОРЧЕСТВО 1900-х гг.
В начале нового века произошли существенные и приятные перемены в писательской судьбе Куприна. Он стал желанным автором некоторых больших журналов, где раньше печатался лишь эпизодически: "Мира божьего", "Русского богатства". Издательство "Мир божий" выпустило трехтомник рассказов писателя. Критика одобрительно отзывалась почти на каждую его новую публикацию. В 1901 г. Куприн начинает сотрудничать в редакции "Журнала для всех", а со следующего года - в редакции "Мира божьего".
Самым значительным и радостным для Куприна было его сближение с А. П. Чеховым. С 1901 г. вплоть до смерти Антона Павловича они часто встречались в Москве и Ялте, переписывались. Куприн посылал ему свои рукописи, прося оценки и совета, и старший делал замечания, главным образом по части сокращения описательных моментов. Чехов стал связующим звеном между Л. Толстым и Куприным, передавая хвалебные отзывы великого писателя о рассказах молодого автора (например, "В цирке").
В светлом образе Чехова слились непревзойдённый Художник, Учитель в искусстве и "человек несравненного душевного изящества и красоты". Об этом после его кончины с глубокой скорбью написал Куприн в своем очерке "Памяти Чехова" (1904).
В 1902 г. Куприн познакомился с А. М. Пешковым (М. Горьким), ощутив особенно сильное его влияние в период завершения своей повести "Поединок" (1904), которая при публикации была посвящена Горькому. Он привлек Куприна к участию в сборниках "Знания". Здесь с 1904 г. стали печататься многие его произведения. В "Знании" вышел и сборник купринских рассказов, вызвав у автора чувство гордости по поводу "флага" издательства. Первые творческие успехи переросли в громкую и заслуженную славу писателя. Проза его приобрела новые черты, широкий диапазон обобщений.
Рассказы начала 900-х гг. по-прежнему раскрывали бесчисленные людские судьбы, загадки индивидуальной психологии. И герой был тот же: "маленький", обделенный радостью человек или даже безвестный бродяга. Теперь, однако, конкретное, детально воссозданное их существование заключало в себе некую проекцию на человеческое бытие в целом. "Все мы у Господа Бога нашего квартиранты. Но одни занимают бельэтаж . Другие живут себе под крышей . А есть и такие , которые осточертели всем до черта, а выжить их с квартиры никакими силами нельзя". Так говорит опустившийся до преступления босяк, причисляя себя к последнему разряду и твердо зная, что для всех незыблемы законы жизни и смерти ("С улицы", 1904).
Краткость и бессмысленность пребывания людей на земле - (*107) вот что болезненно тревожило Куприна и вносило мрачные мотивы в его прозу этих лет: "В цирке" (1902), "На покое" (1902).
Куприн очень подробно, как во многих ранних вещах, передает однотонное течение времени в больших, чаще разбитых на отдельные главки рассказах. В каждом моменте привычного существования персонажей читается не менее привычное для них чувство обреченности. Даже когда в основе сюжета какое-то опасное испытание, оно лишь подчеркивает неизменность человеческого удела: "Конокрады" (1903), "Трус" (1903).
Трудно поверить: у оптимиста Куприна прозвучал печальный аккорд безысходности. Изображенные им люди, добрые и злые, смелые и трусливые, тупые и интеллектуальные, ощущают свой жизненный путь как "ночную дорогу", "с ее скукой, холодом, пустотой , с ее раздражающими сонными обманами" ("Жидовка", 1904). И все-таки писатель вовсе не отказался от своих идеалов, о чем, в частности, свидетельствует самое, может быть, мрачное произведение этого периода - "Болото" (1902).
В рассказе нет грозных событий, сложных ситуаций; запечатлена лишь одна ночь, проведенная студентом Сердюковым и землемером Жмакиным в избе на болоте у лесника Степана. Нет тут ни порочных бродяг, ни эгоистических себялюбцев. Все собравшиеся под одной крышей честны и трудолюбивы, а Сердюков, Степан - добры и совестливы. Но картина производит устрашающее впечатление.
В повествовании введено еще одно действующее "лицо" - болотный туман. Он обладает реальной губительной силой. Степан живет в доме своего предшественника, умершего со всей своей семьей от лихорадки. От нее же скончались трое ребят Степана, смерть ожидает и всех остальных - родителей и детей, среди которых десятилетняя дочь редкой "болезненной красоты". В рассказе выразительно переданы вещественные признаки гнетущей болотной местности: темная, хлюпающая, засасывающая трясина, молочной густоты испарения, в которых будто плавает изба, ядовитый, гнилостный запах сырости.
Факты, их истоки - самого вопиющего свойства. Но чуткий Сердюков не в состоянии ограничиться их констатацией. Воображение юноши дорисовывает ужасное воздействие тумана, и эта фантазия помогает раскрыть смысл трагических явлений.
Студента мучает "суеверная мысль" о сверхъестественной власти неизлечимой болезни над всей семьей, особенно над красавицей девочкой, чье сознание окутывается по ночам "дикими, мучительно-блаженными грезами". Зыбкий, белесый, проникающий в каждую щель туман представляется Сердюкову то "неясным призраком", протягивающим руки к ребенку, то "кровожадным и незримым духом", то "уродливым болотным вампиром", высасывающим кровь "милых, ни в чем не повинных детей". Не о причине заболевания думает Сердюков, в его страдальческих видениях возникает образ роковой силы, убивающей жизнь.
(*108) В рассказе легко просматривается критика социальных условий. Ведь Степан вынужден находиться на болоте: тут он зарабатывает себе на хлеб; жуткое это место никогда не пустует, погибших заменяют новые обитатели сторожки. Тем не менее Сердюкову открываются куда более глубокие и непреодолимые истоки трагедии.
Молодой человек чувствует "покорность Степана перед таинственной и жестокой судьбой" (лесник говорит: "это все равно, где жить"). "Таинственное и жестокое" начало толкуется широко, в связях даже с древними временами. "Печальная, усыпляющая" (а не убаюкивающая!) песня, которую поет Марья больному ребенку ("И все лю-ю-ди-и спят..."), вызывает образ "вымирающих, подавленных ужасом ночи и своей беспомощностью" доисторических людей, раскачивающихся под такой же "воющий мотив". Извечно человек беззащитен. Сохранение такого состояния в эпоху техники - потрясает. О беспросветном тумане, непробудном сне жизни думает Сердюков. Она "скучна, бедна и противна", и потому "не все ли равно, где умереть - на войне или в путешествии, дома или в гнилой болотной трясине".
Небольшое произведение предельно концентрирует в себе ощущение мрака и застоя. Такое впечатление достигается длинным рядом символов, почерпнутых от реальных явлений - тумана и сна. Но тогда и противоположные светлые образы, в зачине и финале повествования, приобретают символическое звучание. Сердюков бежит из царства смерти и видит: "...над ним сияло голубое небо, шептались душистые зеленые ветви, а золотые лучи солнца звенели ликующим торжеством победы". Нет безысходности - большой мир хранит красоту, жизнь.
Может быть, так отражена радость эгоистической личности? Такие подозрения весьма настойчиво высказывались. Но Куприн, его дальнейшее творчество не разрешают сделать столь примитивный вывод. Через два с небольшим года после "Болота" писатель публикует рассказ "Черный туман. Петербургский случай" (январь 1905). Черный туман - тоже символ, на сей раз общественной атмосферы города (стоящего на болоте!) - поглощает одаренного человека, мечтавшего оживить мертвое царство. Перед смертью он в последний раз говорит о необходимости победы: "...черный туман на улицах и в сердцах и в головах у людей, а мы приходим с ликующего юга, с радостными песнями, с милым ярким солнцем в душе. Друг мой, люди не могут жить без солнца".
Угасшие, туманные сердца и души, озаренные солнцем, - нравственно-эстетические категории, ставшие полюсами в художественном мире Куприна. Утративших душевный свет в бесчисленных вариантах творит скучная действительность. Их антиподы редки, ибо должны владеть внутренней силой, избежать общего потока обыденщины. Образы этих героев всегда соотнесены с вечными источниками жизни - солнцем, цветущей землей. Скромные люди, исполняющие простые обязанности, предстают в окру(*109)жении ликующих красок неба, моря, леса, подлинных аналогов пламенных чувств. Блестящий образец такого повествования находим в широко известном и всеми, наверное, любимом "Белом пуделе" (1904; написан в 1903).
В рассказах 1900-х гг. Куприн расширил поле своего художественного обозрения. Внутренний облик человека был соотнесен с объективным состоянием целостной жизни. Реакция героев на нее имела, разумеется, разный характер, выявляя то острые противоречия с миром, то вынужденный компромисс, а то и согласие. В ряде случаев писатель отразил переходные моменты в человеческом восприятии сущего ("В цирке", "Болото", "Корь"). И все-таки жанровые законы рассказа не позволяли передать всю сложность, непредсказуемость, напряженность сближений и расхождений между личностью и жизненным потоком. Необходимы были иные объем и структура произведения. С весны 1902 г. Куприн начал работать над большой повестью "Поединок", законченной и опубликованной (VI сборник "Знания") в 1905 г.
Тематически "Поединок" продолжал многие купринские рассказы о русской армии, достигнув, однако, дотоле небывалой остроты и глубины осмысления. Критика живо и одобрительно откликнулась именно на эту линию повести, отметив, что армейская действительность обнажена здесь "во всей ее ужасной и трагической неприглядности". Среди многочисленных отзывов о "Поединке" были и резкие нападки на писателя, который якобы возвел частный случай в типическое явление и выразил "злобу против всего военного".
В. Воровский, высоко оценив в "Поединке" разоблачительный пафос и "сочувствие борьбе угнетенных классов за освобождение от гнета", упрекнул автора в непонимании законов общественного развития, народнических иллюзиях относительно главенствующей роли "героической личности" в истории. А. Луначарский назвал одного из героев "Поединка" - Назанского, высказывающего некоторые близкие писателю мысли, "индивидуалистом-мещанином", хотя в целом произведение признал значительным и ярким.
С тех пор и на долгие годы так и повелось: повесть Куприна рассматривалась как подлинно художественный обличительный документ эпохи и как выражение авторской сбивчивой и пассивной по смыслу положительной программы. Ошибочная точка зрения. Куприн полнокровно воплотил и свои антипатии, и позитивные представления; просто последние были очень далеки от социал-демократических идей революционной борьбы. В основе "Поединка" - постижение мира и своего "я" личностью, ее духовное пробуждение. Критическое осмысление армейских порядков только одна из многих граней этого процесса.
Путь сложных и мучительных раздумий проходит подпоручик Юрий Ромашов. Столь, казалось бы, традиционный для русской литературы мотив приобретает у Куприна особое наполнение. (*110) Ромашов - молод, чист, даже наивен, а вынужден находиться в тягостной и скудной обстановке заштатного полка. Все, что свойственно юности - мечты о счастье, любви, тяготение к красоте, болезненно обостряется в постоянном общении с ограниченными и грубыми офицерами. А восприятие окружающей жизни приобретает редкую интенсивность под влиянием нетерпеливого ожидания своего "звездного часа". За короткий период (действие повести протекает в пределах около двух месяцев) происходит мужание души, созревание новых нравственных и эстетических идеалов. И потому стремительно меняется и углубляется понимание Ромашовым конкретных людей и сущности человеческих отношений. Томящееся по красоте сердце измеряет реальность по своим внутренним законам.
Мы знакомимся с Ромашовым, когда в нем еще очень много ребяческих черт (что неоднократно отмечено в повествовании). Но он уже подвержен "тоскливому чувству" "своего одиночества и затерянности среди чужих". Юноша находит отдохновение лишь в привычном наслаждении природой и в собственных грезах о будущем. Оба источника взволнованных переживаний сливаются воедино. Вечерняя заря: "...точно в жерло раскаленного, пылающего жидким золотом вулкана сваливались тяжелые сизые облака и рдели кроваво-красными, и янтарными, и фиолетовыми огнями" - воспринимается "волшебным пожаром". А за ним чудится "какая-то таинственная, светозарная жизнь", необходимая и возможная для Ромашова. Образ "светозарной жизни" оборачивается вполне земными, хотя столь же неосуществимыми стремлениями - стать блестящим, ученым офицером генерального штаба, героем маневров, а затем и войны...
По объективным причинам Ромашов остается наедине с самим собой. В этот момент и происходит открытие, которое коренным образом изменяет мироощущение главного героя, а следовательно, по-иному освещается происходящее вовне.
Для Ромашова начинается полоса самосознания, отграничения от чужого опыта: "Я - это внутри, а все остальное - это постороннее, это не Я. О, как странно, как просто и как изумительно. Может быть, у всех есть это Я? Может быть, ни у кого, кроме меня? А что если есть? Но я не различаю их друг от друга, они - масса". Раздумья приводят к мечте, столь естественной и одновременно столь значимой в философском и социальном смысле: "...весь миллион Я, составляющих армию, нет - еще больше - все Я, населяющие земной шар, вдруг скажут: "Не хочу!" И сейчас же война станет немыслимой... Ведь все человечество сказало: не хочу кровопролития. Кто же тогда пойдет с оружием и с насилием? Никто. Что же случится? Или, может быть, тогда все помирятся? Поделятся? Простят? Господи, господи, что же будет?" Осознание собственного мира увенчалось смелой гуманистической идеей единения и равенства человечества. Конечно, недостижимость таких надежд чувствуем (*111)не только мы, но и герой повести, закончившейся кровавым поединком. Важен, однако, сам подход к жизни.
Не случайно, видимо, любимым словом молодого офицера становится определение "странный": странный аромат ночи, странное восприятие своего Я, странная "сказка любви". Странно, необычно или просто все вокруг и в себе? Детски ясные мысли и желания очень скоро усложняются, принося болезненные разочарования Ромашову, обнаруживая неоднозначность окружающего мира.
Первое приобщение к загадкам бытия отнюдь не сразу преодолело инерцию честолюбивых помыслов Ромашова. Ромашов приходит к глубокому душевному надлому, общество офицеров становится для юноши невыносимым. Тогда-то и поражает его "своей многообразностью" "новая внутренняя жизнь". "И все ясней и ясней становилась для него мысль, что существуют только три гордых призвания человека: наука, искусство и свободный физический труд".
Удивительны не эти, вполне естественные для честного и чистого человека нравственные искания, а их результат. Чем мучительнее было состояние Ромашова, тем глубже он понимал драму большинства будто чуждых ему сослуживцев.
После краткого периода подражания "блестящим офицерам" наступает трудная полоса отвращения к ним. Болезненная реакция Ромашова на окружение помогает увидеть глазами героя моральное разложение армии. Самым страшным оказываются даже не вопиющие поступки и речи единиц. Пугает наличие неких порочных устоев. Поклонник палочной дисциплины, невежественный Слива как бы оправдан "философией" полковника Шульговича, рьяного сторонника иерархии и кастовости армии. Власть звериных инстинктов Бек-Агамалова словно доведена до логического завершения в "стройной системе" кровожадного поработительства Осадчего. Тупое самодовольство и затаенное предательство Николаева узнается в откровенной и мелочной подлости Петерсона. Пьяницу, мота, картежника Веткина ожидает удел маразматически опустившегося Лещенко. Ромашов не мог не замкнуться в себе.
Этим уровнем впечатления не ограничиваются. В самые острые моменты (повального пьянства, отвратительных ссор, посещения публичного дома) Ромашов, страдающий сам и остро чувствующий чужое страдание, вдруг видит, как сквозь привычную мину цинизма и ожесточения прорываются у офицеров живые человеческие эмоции. Непролитые слезы стоят за ресницами Веткина, когда во время песни он слышит свой "растроганный голос" и ощущает "физическое чувство общей гармонии хора". Горькая печаль светится в глазах Осадчего. Бек-Агамалов взволнованно благодарит за то, что ему, опьяневшему до бессознательности, не дали надругаться над женщиной.
От автора исходит обобщающее суждение о "развинченных, (*112) возбужденных и несчастных людях", которых заставил делать безобразные движения" "какой-то злой, сумбурный демон" (выделено мной. - Л. С.). Именно так воспринимает происходящее Ромашов. Писатель и герой его повести сочувствуют этим несчастным, угадывая в тайниках их душ неразвитое, но достойное начало. И верно: все участники безобразного кутежа ощущают "ужас и тоску маленьких, злых и грязных животных, темный разум которых вдруг осветился ярким человеческим сознанием".
В "Поединке" твердо и многопланово проявлено убеждение Куприна: духовная гибель человека обусловлена безнравственным миропорядком. В этом свете проясняется облик единственно близких Ромашову Шурочки Николаевой и Василия Назанского.
Шурочка, утонченная и расчетливая, гордая и практичная, чуткая и эгоистичная, производит двойственное впечатление. Свои богатые душевные силы она направляет на остро необходимое ей освобождение от пошлой обыденности, но конечная цель свободы оказывается приземленной, средства ее достижения - неразборчивыми. Врожденные и приобретенные дарования по существу растрачиваются впустую - во имя иллюзорной карьеры постылого мужа. Немудрено, что восхищение влюбленного в Шурочку Ромашова не раз перебивается холодком разочарования. Сам автор и осуждает свою героиню, и сожалеет о бесславной судьбе яркой личности, подчинившейся общим жалким представлениям о счастье.
В страстных речах Назанского многое привлекает Ромашова: мечты об одухотворенной любви - "светлой религии мира", об "огромной новой, светозарной жизни", о развитии величайших ценностей человека - "мысли, воображения, памяти, творчества". Здесь все - от авторских идеалов. Но вот произнесено слово, за которое так резко была раскритикована философия Назанского. Он отстаивает странные принципы: презрение к недостойным ближним и "великую веру в свое Я", что якобы и сделает будущее человечество союзом богов: "...божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей!"
Этот взгляд принят писателем? Нет, конечно. Содержание повести, в страданиях обретенное Ромашовым понимание мира противоречат таким предсказаниям Назанского. Но для него лично идея богоподобного Я очень характерна именно потому, что он давно потерял веру в себя. В грезах этот одинокий, спившийся человек гипертрофирует значение того, чем сам не владеет. В ужасных снах, галлюцинациях, приступах страха перед собственной темной комнатой проводит он время между краткими вспышками дерзновенной мысли. Незаурядный интеллект обречен на угасание.
Восприятие Ромашовым своего широкого окружения, близкого, далекого, даже эпизодического, психологически конкретно и выра(*113)зительно. И все-таки не только здесь следует искать оценку происходящего. Автор повести постоянно и разными средствами проясняет реакцию героя. Объективно переданное душевное состояние Шурочки и Назанского раскрывает причину интуитивного беспокойства Ромашова в отношениях с любимой женщиной и другом. Смутные догадки Ромашова об истоках безобразного кутежа "со стороны" расшифрованы в образе "злого демона", подавившего "темный разум".
Авторский голос органично вплетается в раздумья главного действующего лица "Поединка", расширяя и углубляя их. Так донесена правда о русском офицерстве, для которого военная служба - принудительная, "опротивевшая барщина". Конкретный факт - самоубийство солдата - сопоставлен (отнюдь не в памяти Ромашова) с таким же случаем в прошлом - оттенена печальная закономерность. Именно автор связывает персонажей повести со всеми людьми одной трагедией "запутанного и угнетенного сознания". Границы сюжетного времени и пространства свободно раздвинуты.
Смысл жизни Ромашова тоже нужно искать не в суждениях его друзей и сослуживцев, а в целостном звучании произведения. Устойчивыми стали такие определения купринского героя, как "безвольный", "сомневающийся", "пассивный". Может быть, потому, что Шурочка назвала Ромашова "слабым", хотя явно по-своему истолковав это качество как неспособность завоевать "место под солнцем". Постоянные сомнения, угрызения совести молодого подпоручика самому писателю представляются стимулом прозрений. А прозрения были, и самого сокровенного для Куприна свойства.
Ромашов приходит к убеждению в необходимости для человечества духовного единения, развития светлого разума, науки и искусства, торжества "свободного физического труда". Это не отвлеченные рассуждения. Ромашов ведет себя соответственно своим взглядам. Главное здесь - его внутренняя готовность к гуманной деятельности. Чего стоит неиссякаемое поклонение Шурочке Николаевой, внимание к переживаниям разных людей. Особенно сильно талант человечности проявился по отношению к солдатам. Боль за них постоянно отзывается в сердце Ромашова. Спасая от самоубийства Хлебникова, он понял пустячность собственных огорчений в сравнении с отчаянием затравленного в армии крестьянина. Волнующее чувство братства всех страждущих охватывает подпоручика. "Брат мой", - обращается он к Хлебникову, пытаясь облегчить его муки. Тогда-то и совершается "глубокий душевный перелом" Ромашова. Неотступно тяготеет над ним вопрос: кто должен "устроить судьбу забитого Хлебникова, накормить, выучить его..."? Нет, вовсе не пассивен этот высоконравственный и глубоко думающий, чувствующий человек. Просто глобальные проблемы гармонизации и одухотворения всей жизни не могли быть разрешены.
(*114) Образ Ромашова привел еще к одному очень важному обобщению.
В "Поединке" есть сквозной мотив юности. Молодость Ромашова усиливает его тягостное переживание повсеместных "нелепости, сумбурности, непонятности". Вместе с тем жажда нового бытия - верный знак непрочности дряхлого мира. Возраст героя влечет к иной ассоциации - с преображением жизни. Поэтому так трагична бессмысленная гибель Ромашова на дуэли от руки ничтожного карьериста. Последний аккорд исполнен не только сострадания, но и осуждения эгоистичных людей, не оценивших прекрасно расцветающую юность. Куприн был недоволен краткостью финальной главы своей повести. Представляется, однако, что именно сухой, казенный рапорт об убийстве Ромашова как нельзя более усиливает ощущение недопустимости смерти молодого человека, до последнего мгновения страстно стремившегося к правде и красоте, вступившего в поединок с пошлостью и подлостью.
В "Поединке" по существу определена позиция Куприна в историческом движении времени. Первую русскую революцию писатель принял по-своему. На исходе 1905 г. он писал в миниатюре "Сны" о "бедной, прекрасной, удивительной, непонятной родине", над которой "ходит кровавый сон". Вспомним тот же мотив в "Болоте". На сей раз следовали светлые предсказания: "Я верю: кончается сон, и идет пробуждение. Мы просыпаемся при свете огненной и кровавой зари. Но эта заря не ночи, а утра. Товарищи! Идет день свободы!" Будущее Куприн сопрягал лишь с нравственной метаморфозой под воздействием обретенной истины: раздастся чье-то "мудрое, тяжелое", "понятное и радостное слово" - "и все проснутся, вздохнут глубоко и прозреют", "сами собой опустятся взведенные ружья, от стыда покраснеют лица сытых...".
Воровский с осуждением заметил: у Куприна "...порабощение и освобождение человека трактуется с внутренней, духовной, эстетической стороны, а не с внешней, материальной, политической". Писателя действительно интересовала не политическая борьба, а нравственно-эстетическое преображение мира. Но именно потому он открывал новое в человеческой душе - подлинной сфере искусства.
Реальные события революции 1905-1907 гг. получили своеобразное преломление в произведениях Куприна. В ноябре 1905 г. вспыхнуло восстание в Севастополе. В ночь его подавления Куприн был в городе, наблюдал жестокую схватку, даже помогал матросам с крейсера "Очаков" скрываться от полиции. А в декабре опубликовал в газете "Наша жизнь" очерк "События в Севастополе. Ночь 15 ноября", за что был выслан и много позже (1908) приговорен судом к денежному штрафу либо домашнему аресту, который и отбыл в Житомире.
В этом очерке, имевшем политический резонанс, автор отра(*115)зил две противоборствующие силы с чисто этической точки зрения. Восставшие восхищают его своей товарищеской сплоченностью, выносливостью, стойкостью; каратели-офицеры вызывают негодование бессмысленной и преступной жестокостью, а в солдатах, которым приказано стрелять в матросов, замечено "темное, животное, испуганное влечение прижаться к кому-нибудь сильному, знающему, кто помог бы им разобраться в этом ужасе и крови". Магическое для Куприна слово "свобода" объединено с другими, не менее значительными - "сознательность, душевная красота".
Революционер, в представлении писателя, должен быть воплощением высшей справедливости и внутренней силы, иначе он не имеет права распоряжаться человеческими судьбами. Такого образа нет в произведениях Куприна. Но есть герои, которые поклоняются высокому идеалу и не прощают себе слабость. Этот воистину купринский взгляд на потрясенный революцией мир выражен в рассказе "Река жизни" (1906).
Внутренней двойственностью человека Куприн объяснял и социальные явления эпохи. Подспудно, по его подозрению, существующая связь между человеческой душой и общественными событиями раскрыта в рассказе "Гамбринус" (1907).
В коротком повествовании писатель нашел художественные принципы для создания большой, многонаселенной картины. Ее пейзажем стал "бойкий портовый город на юге России", с его бытовой спецификой и достопримечательностями. Героями - "матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги, портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы, контрабандисты". А интерьером, где развивалось основное действие,- маленький пивной кабачок Гамбринус. Временные границы рассказа были раздвинуты на десятилетия, включившие в себя серьезные исторические вехи: англо-бурскую и русско-японскую войны, революцию 1905-1907 гг. Как же уместился в небольшом рассказе столь крупный пласт жизни? Всё и всех Куприн отражает через призму настроений песен и танцев, исполняемых в кабачке талантливым скрипачом-самоучкой Сашкой. Как всегда, писателя интересует душевное состояние на сей раз целой массы людей.
Светлые авторские эмоции вызывает очень многое в посетителях Гамбринуса: их способность к тяжкому труду, любовь к "прелести ежедневного риска", искреннее, ребяческое веселье... Но более всего привлекают общее отвращение к рабству и единение во время исполнения вольнолюбивых мелодий: гимна английской свободы, героической пьесы "Бурский марш" и знаменитой марсельезы. Под звуки гордой музыки сливаются в могучий хор голоса и высокие чувства.
Вот почва, на которой, по мнению Куприна, созревают цветы революции. Ее начало так и освещено - как время "красных флагов и красных цветов на улице, торжествующего напева марсельезы, появления в Гамбринусе студентов, рабочих и... молодых (*116) красивых девушек, их речей, полных "пламенной надежды и великой любви".
Человеческий дух парит в чистых высотах. Тут-то и вступает в повествование мрачный мотив. В дни политической реакции, погромов те же люди, которые были "умиленными светом грядущего братства", "шли теперь убивать". Причина еще страшнее действия: в каждом человеке живет "хитрый грязный дьявол", нашептывающий о безнаказанном "любопытстве убийства, сладострастии насилия". Непреодолимые разрушительные импульсы, гнездящиеся где-то в "низинах" человеческой психики, помогают бесчинствовать реакционным властям.
Остро болезненно воспринимал писатель это помрачение рассудка, находя для его разоблачения особенные, обжигающие детали и краски. Но "кровавый грязный бред", безумие насилия считал настолько страшной угрозой самой жизни, что специально этой теме посвятил рассказы "Убийца" (1906), "Бред" (1907). Тем не менее все они донесли и веру Куприна в здоровые, сознательные силы людей. Наиболее ярко это сделано в "Гамбринусе". Сашка, арестованный по навету погромщика и изуродованный в полицейском участке, возвращается сам и возвращает в кабачок музыку. Талант пробуждает угасшие было добрые чувства. Последнюю фразу: "Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит" - можно, думается, отнести и к Сашке, и к благодарным его почитателям.
Финал "Гамбринуса" весьма примечателен. Разгулу кровавой стихии Куприн противопоставил искусство. В статье "О том, как я видел Толстого на пароходе "Св. Николай" (1908) снова прозвучала мысль о единственно приемлемой "власти творческого гения". В обезумевшем мире Куприн поклонялся могучей созидательной энергии художника. Так, видимо, сказалось разочарование в недавних мечтах о близком "дне свободы": преображения жизни в революции не произошло. Немудрено, что обострились критические наблюдения писателя.
В прозе Куприна этих трудных лет наметились тематически разные направления. Были написаны обличительные аллегории - "Сказочки" о Думе и конституции (1907). Созданы резко сатирические произведения о деятелях "народного" просвещения:
"Механическое правосудие" (1907), "Исполины" (1912; закончены летом 1907). Печальные раздумья о мрачной русской действительности Куприн выразил в повести "Мелюзга" (1907). В рассказе "Морская болезнь" (1908), где Горький и Воровский увидели уступку мещанским вкусам обывателя, Куприн раскрыл темные, инстинктивные побуждения у деятелей социал-демократического движения. Отнюдь не данью дурной моде, как утверждали критики, было вызвано это произведение. Писатель и здесь продолжил, пусть не совсем удачно, постижение несовершенного, пораженного противоречиями человека. Хотя, конечно, не случайно усмотрел внутреннюю ущербность (разрыв сознательных и подсозна(*117)тельных проявлений) пропагандистов революции. Идеальная целостность их личности - прежняя сладкая надежда - теперь, после кровавых событий, была подвергнута серьезным сомнениям.
В зрелой прозе Куприна окончательно определились особенности его реализма. Совершенно очевидно: в основе всех произведений лежит эволюция личности. Серьезные изменения происходят в мироощущении Сердюкова ("Болото"), действующих лиц других рассказов этих лет, Ромашова ("Поединок"), студента-самоубийцы ("Река жизни") и т. д. Принимая во внимание восхищение Куприна великим даром Л. Толстого, так и хочется сказать, что младший следовал за толстовским открытием "диалектики души". В какой-то мере это верно, но с серьезными оговорками, с поправками на обращение Куприна к другому типу человека, иным психологическим состояниям.
Внутренняя жизнь героев Куприна не имеет большой временной протяженности. В самой крупной повести "Поединок" отражен период около двух месяцев. За одну ночь происходит душевное потрясение Сердюкова в рассказе "Болото". Можно привести десятки подобных примеров. Куприн был мастером малых жанров? Да, но эта форма его устраивала потому, что в ней воплощался переломный момент в человеческом сознании. Иногда ("Поединок") - некая цепочка острых переживаний, предшествующих главному.
Локальность психологического процесса характерна для "купринского человека". Он неожиданно, под влиянием создавшихся условий (а не в результате личных зрелых запросов) приходит к мучительным раздумьям. А они, хотя и выводят к глобальным проблемам бытия, остаются незавершенными. Бобров, Сердюков, герои рассказов "В цирке", "Жидовка", "Река жизни" оказываются на полпути к истине, часто их жизнь вообще обрывается на первом своем взлете. Трагедию еще не развившихся и не востребованных дарований передал Куприн.
Вот почему разрастается авторская "партия" в повествовании. Писатель как бы восполняет то, что не успел понять, не заметил его персонаж. Даже ранее излюбленный Куприным "рассказ в рассказе" отступает на второе место. В объективированном изложении найдены очень разные возможности участия автора. Это, как уже говорилось о "Поединке", включение наблюдений некоего безымянного очевидца и знатока происходящего. В ряде случаев - обращение к двуплановой структуре, в том числе соединение реалистического и условного планов, позволяющее усилить необходимые контрасты ("Болото", "Река жизни", "Бред").
Самый действенный способ выражения авторской позиции заключен в экспрессии повествования. Когда передаются впечатления героев, писатель подбором слова, конструкции фразы доносит свой взгляд, свою оценку. Скажем, сгущением красок он помогает нам почувствовать его солидарность с болезненным восприятием Сердюковым болота, тумана. Или - сопереживание поэ(*118)тическому волнению Ромашова в весеннюю ночь. Экспрессивное запечатление природы, бытовой обстановки, душевных движений позволяет Куприну высказаться, минуя реакцию героев.
Яркость, зрелищность купринских пейзажей - не только дань восхищению красотой. Художник воплощает свое понимание богатого, гармоничного мира. Часто поэтому пейзажные зарисовки приобретают самостоятельность в тексте произведения; например: вид безбрежного моря в "Белом пуделе", просыпающегося от зимней спячки сада в "Поединке". В прозе Куприна есть устойчивые символы, обозначающие важные для него состояния природы. Таковы образы солнца с переливами его света; пробуждающейся земли с оттенками молодой зелени. Понимание человеческой жизни углубляется с помощью таких же повествовательных приемов. Ненавистная Куприну темная, подсознательная стихия олицетворена в сходных для ряда сочинений "существах": "злого сумбурного демона" ("Поединок"), "дьявола с мутными глазами и с липкой кожей" ("Убийца"), "хитрого грязного дьявола" ("Гамбринус"). А будущее человечества всегда связано с образом юности, молодости. Параллели с современной Куприну живописью напрашиваются самые разнообразные.
Quot;...ХОРОШО БЫ РОДИТЬСЯ С СОЛНЦЕМ В КРОВИ". ДРАМАТУРГИЯ 900-х гг.
РОМАН "МАТЬ"
Искусству Горький отводил особую роль - воспроизведение, во имя воспитания души, "наилучшего, красивого, честного - благородного". А для своего творчества намечал частную задачу - "пробуждать в человеке гордость самим собой".
Жизнеутверждающие мотивы жадно изыскивались в самых разнородных источниках. Горький был просто влюблен в Сирано де Бержерака, героя драмы Э. Ростана, мечтая о таких же людях "с солнцем в крови". Одновременно увлекался раздумьями о религиозном преображении мира Вл. Соловьева: "Соловьев! Я теперь читаю его. Какой умный и тонкий!" Все деятели культуры, (*166)вне зависимости от их философской и политической ориентации, выразившие веру в духовное совершенствование человечества, вызывали горячую благодарность.
Воистину свободно, со своей позиции, смотрел Горький и на социальное движение в стране. Он принял живое участие в нижегородских волнениях и демонстрациях 1901-1902 гг., был арестован (апрель 1901), посажен на месяц в тюрьму, позже сослан (май - август 1902) в Арзамас. Все эти факты известны. Но стоит отметить одну особенность. На редкость теплое чувство Горького вызывали демонстранты - молодежь, учащиеся, городская интеллигенция. С не меньшим вниманием отнесся он к противоположному лагерю, найдя и здесь дорогие для себя проявления. Офицерство, позаботившись о женщинах и детях, по его мнению, "вообще держалось превосходно", похвалу снискал даже "один из жандармов - славный парень". Между внешне враждующими потоками Горький увидел внутренние контакты. "У российской публики уже родился практически-демократический идеализм существ, кои чувствуют близость чего-то нового, светлого, оживляющего",- писал он в сентябре 1901 г. Это радовало и обнадеживало.
Жизнь между тем несла другие впечатления. В 1902 г. по стране прокатилась волна расправ с бунтующими украинскими крестьянами, арестов среди участников первомайских демонстраций в Сормове и Нижнем Новгороде. Преследования правительства были восприняты Горьким (сам он находился под унизительным надзором полиции) с новым, суровым настроением: "...творится что-то отвратительное. И все, что творится, создает в молодой и юной России - неизбежно создаст! - гнев и месть , увидите, каких людей создадут эти годы..." Гнев и месть были признаны необходимым условием "подъема духа человеческого на должную, для борьбы за жизнь, высоту". По возвращении из Арзамаса в Нижний Горький укрепляет свои связи с революционным подпольем. Позже он сам указал, что его сближение с большевиками началось "с 1903 г. и немного раньше". Тем не менее все это не означало смены философско-нравственных позиций. В том же 1903 г. писатель посредством условных образов поэмы "Человек" утвердил свои прежние идеалы.
В июне 1902 г. Горький заметил: "Чувствую я, что в воздухе носится новое миропонимание, миропонимание демократическое, а уловить его - не могу, не умею". Творчество первой половины 900-х гг. и есть постижение напряженной духовной атмосферы эпохи. Тем более сложное, что Горький впервые обратился к драматургии.
Переходу к новому для Горького литературному роду содействовала специфика прозы писателя с преобладанием речи, диалога героев. Кроме того, давняя влюбленность в театр сделала Горького знатоком законов сцены. Он поклонялся искусству Чехова-драматурга, который, по горьковскому оригинальному определе(*167)нию, "убивал реализм" (традиционный), поднимая образы будто простых, "бессюжетных" пьес до "одухотворенного символа". Младший из современников чувствовал необходимость в столь же широком обобщении, хотя совершенно в ином по сравнению с чеховскими.
Горький так пояснил специфику своей первой (не удовлетворившей его исполнением замысла) драме "Мещане" (1901): "...куча людей без идеалов, и вдруг! - среди них один - с идеалом! Злоба, треск, вой, грохот..." Действительно, на малой площадке - в доме мелкого торговца Бессеменова - оказались и те, и другие. Столкновение несовместимых мироощущений вызвало напряженное внутреннее действие в обычном, казалось, течении дней.
С вводных реплик звучит здесь вопрос: как жить? Для большинства жизнь - "большая мутная река", берегов ее не видно. Нил, главный герой, думает и ведет себя по-другому: "...большое это удовольствие - жить на земле". Здоровое, радостное восприятие мира не уживается с мещанством как особым строем души: "улиточным" существованием, мелочным эгоизмом, страданиями по пустякам. Остро протекает внутреннее отмежевание Нила и его друзей (Поли, Цветаевой, Шишкина) от семьи Бессеменова, где он воспитывался.
Горький стремился открыть в мутном потоке прозябания островки подлинной жизни: понимание ее богатства и красоты, способность насладиться ими. Сводить образ Нила, как это, к сожалению, бывает, к идеям социальной борьбы - ошибка, хотя где-то за сценой протекает его просветительская деятельность среди рабочих. Нил, да и не он один - юная Поля, энергичные Цветаева и Шишкин, даже "веселая барынька" Елена твердо, исходя из своего опыта, верят, что на землю можно вернуть счастье полных чувств, теплых отношений. Не по рассуждениям, а по родству переживаний они близки друг другу. Фразу Нила из IV акта о необходимости изменить "расписание движения" нужно толковать широко, как общую перспективу бытия, преодоление мещанского страха, безверия, замкнутости.
Вниманием к широкому зрителю во многом объяснялось и обращение Горького к драматургии. На театральных подмостках люди не просто видели, а переживали вместе с героями отвращение к мраку и надежду на свет.
В пьесах 900-х гг. были энергично выражены обе тенденции: критическая и провидческая. Всюду: в грязной ночлежке "босяков" ("На дне", 1902), рядом с зажиревшими дельцами ("Дачники", 1904), в затхлой обстановке провинции ("Варвары", 1905) - запечатлено, пусть частичное, несмелое, пробуждение человеческой души - чему и поклонялся драматург. Талантливо это сделано в пьесе "На дне", которая не сходит с отечественной сцены и обошла крупнейшие театры мира.
В 1901 г. Горький сказал о замысле произведения: "Это будет (*168) страшно". Тот же акцент подчеркнут в менявшихся названиях: "Без солнца", "Ночлежка", "Дно", "На дне жизни". В завершающем варианте заголовка "На дне", впервые появившемся на афишах Художественного театра, сохранилось указание на беспросветный колорит картины. Достаточно, однако, принять обличительную линию за главную, и сложное действие покажется разрозненными, невнятными сценами.
Недопустим и другой перекос: выдернуть из сложного содержания один мотив - "утешительство" Луки и полемику с ним Сатина. Нет слов, он, мотив, важен. Однако малопонятен вне целостного авторского поиска.
Название "На дне" рождает чувство перспективы, так и хочется далее поставить многоточие. Что происходит "на дне"? На дне - чего, только ли жизни? Может быть,- и души? Да, именно этот смысл приобретает первостепенное значение.
Поднимается занавес, и сразу пугает нищенская, вымороченная жизнь: грязь, голод, болезни, озлобление. Но особенно страшат не они сами, а их непрерывность, устойчивость. Горький обращается к таким формам диалога и речевым конструкциям, которые убеждают в застойности жалкого мирка.
Квашня (с ее реплики начинается пьеса) продолжает начатый за сценой спор с Клещем. Барон привычно дразнит Настю, читающую очередной бульварный роман. Анна молит: "Каждый божий день... дайте хоть умереть спокойно". Бубнов обрывает Сатина: "Слыхала сто раз!" Сатин подводит итог: "...слова надоели! Каждое из них слышал я... наверное тысячу раз... "
В тесной ночлежке говорят все, не ожидая ответа, кто-то уходит, возвращается, продолжая свою тему или вообще говоря с самим собой. На сцене образуются как бы ячейки, где идет какой-то самостоятельный разговор. Средствами драмы, с ее ставкой на речь персонажей, донесено полное и привычное разобщение собравшихся под одной крышей.
Это состояние оттенено с помощью слов-лейтмотивов. Васька Пепел объясняется в любви Наташе, а в это время что-то шьющий скорняк Бубнов произносит дважды: "А ниточки-то гнилые". Воистину рвущиеся нити связывают обитателей ночлежки. Настя о Василисе тоже говорит примечательное для всех: "Озвереешь в такой жизни... Привяжи всякого живого человека к такому мужу". Бубнов толкует взрыв раздражения Насти расширительно: "Ты везде лишняя".
Вдумчивый и меткий на слово Бубнов выявляет и еще одну общую особенность, говоря о себе и других бедолагах: "...все слиняло, один голый человек остался". Именно в силу своей лишности, "облинялости" босяки действительно обходят частности и тяготеют к каким-то общим понятиям. Автор пишет о "философах поневоле", не преувеличивая и строго индивидуализируя эту их способность.
В "невольных" побуждениях персонажей драмы своеобразно (*169) проявились весьма модные для времени "рецепты" достижения счастья: честная трудовая деятельность, сильная воля героя, служение искусству, любовь, совесть и вера в высшее начало. В сниженном, часто смешном обличье "босяки" переживают сходные иллюзии. Трудом хочет достичь успеха Клещ. В любви ищет спасения Настя. К Богу обращен взор Анны. Наташа ждет героя. В неловких суждениях "босяков" - ответ на сложнейший вопрос о природе человека и его горькой судьбе-прощании с наивными надеждами на радость.
Автор с редкой чуткостью относится к смятенным мечтам Насти, Наташи, Актера, Татарина, даже Васьки Пепла, потому что они хотят верить в добро и красоту. Вор и сын вора Пепел, "родившийся для тюрьмы", жадно тянется к чистоте: "В женщине - душа должна быть... мы звери... нам надо... нас надо - приручить",- говорит он Василисе. О тайных желаниях эти люди говорят редко, сбивчиво. Непривычное занятие! Но поведение их немало обусловлено стремлением к чему-то настоящему.
Есть в пьесе и другой тип героев. Бубнов, Сатин, Барон давно смирились со своим положением шулеров, равнодушны к преступлениям. Но они глубоко судят о жизни и бессознательно тоскуют по воле и правде. Природный ум, обреченный на бездействие,- исток авторского сопереживания им.
Начало острых внутренних смещений в этой среде начинается с появлением в конце II акта Луки. Почему? Лука - незаурядная личность: умен, даже остроумен, у него громадный опыт и острый интерес к людям. "Понять хочется дела человеческие",- говорит он. И очень хорошо понимает не только заблуждения, но и светлые перспективы рода человеческого: "Люди-то? Они - найдут! Они - придумают! Помогать только надо им, уважать надо..." Такова позиция Луки, будто близкая автору. Но старик (и это верно уловил Сатин) пассивно ждет блага, равнодушно взирая на конкретные несчастья. Как он говорит Сатину, "...для лучшего люди живут. По сту лет... а может, и больше - для лучшего человека живут!" Отсюда особый тип поведения Луки. Он склонен принять любой вариант жизни: "Всяко живет человек , сегодня - добрый, завтра - злой". Открывается возможность приспособиться к окружающему: "Мне - все равно! Я и жуликов уважаю. Где тут, милая, приспособиться мне?"
"Добрые" дела, которые творит Лука в ночлежке, и есть своего рода прилаживание к нуждам "ближних". Краткие диалоги старика с его "подопечными", повторяясь, переплетаясь между собой, сообщают пьесе напряженное внутреннее движение: растут призрачные надежды несчастных. А когда начинается крушение разожженных им иллюзий - цепная реакция трагедий (Наташу калечит Василиса, Пепел убивает Костылева, убийцу арестовывают), Лука незаметно исчезает (конец III акта).
Трудно представить другой столь же сильный исход опасной (*170) деятельности "соболезнователя". Однако Горький не ограничивает драму этим локальным выводом. IV действие раскрывает серьезные последствия пережитого, поскольку, по выражению Сатина, старик "проквасил нам сожителей". Брожение некогда ленивой мысли "босяков" интересует писателя. Настя и Актер впервые сознательно и гневно развенчивают своих однокашников. Клещ тоже впервые спокойно рассуждает о правде. Татарин мечтает о времени, которое душе "даст свой закон, новый". Но дело даже не в этих конкретных моментах. Всех охватывает беспокойство: как, чем жить? Барон выражает общее состояние. Сознавшись, что он раньше "никогда и ничего не понимал", жил, "как во сне", он раздумчиво замечает: "...ведь зачем-нибудь я родился..." То же недоумение связывает всех.
Складывается совсем не похожая на предшествующую атмосфера общения. Люди слушают друг друга. Если и звучит брань, то она - знак внутреннего надлома. Соответственно меняется структура диалога. Исчезает былая фрагментарность, появляется линия его развития и монологические, развернутые высказывания.
Отнюдь нельзя сказать, что персонажи в IV акте становятся качественно иными. Горький не допускает натяжек. Все участники, Сатин в том числе, даны в момент краткого болезненного раздумья, которое ничего не изменит в их судьбе. Это не снижает значения слов Сатина: они давно копились в его душе.
Сатин, верно расценив примирение Луки с сущим, оправдавшего "ту тяжесть, которая раздавила руку рабочего и обвинила умирающих с голода", делает неожиданный вывод: "Все - в человеке, все для человека! Существует только человек, все же остальное - дело его рук и его мозга". И хотя для Сатина его сожители "тупы, как кирпичи", он, по большому счету, отстаивает их, как всех людей, достоинство и возможности. Простая истина завораживает говорящего и слушателей. Ее несовместимость с собственным положением не выдерживает Актер, обрывая собственную жизнь.
По-прежнему темна и грязна ночлежка (но в подвале снята перегородка! - бытовая деталь - символ). В ней поселяется теперь новое чувство взаимосвязанности. Приход Бубнова усиливает это впечатление. "Где народ?" - восклицает он и предлагает "петь... всю ночь". В песне - "...мне и хочется на волю, да цепь порвать я не могу..." - обитатели ночлежки хотят отрыдать свою бесславную судьбу. Вот почему Сатин откликается на известие о самоубийстве Актера резкими словами: "Эх... испортил песню... дурак!" Эта реплика имеет и другой акцент. Она как бы продолжает гневные речи Сатина о его сожителях: "тупы, как кирпичи". Уход из жизни Актера - снова шаг человека, не выдержавшего правды.
Каждый из последних трех актов "На дне" кончается чьей-нибудь смертью. В финале II действия Сатин кричит: "Мертве(*171)цы не слышат!" Прозябание "босяков" мало чем отличается от смерти. Движение драмы сопряжено с пробуждением "живых трупов", их слуха, эмоций. Именно здесь заключен главный гуманный, нравственный смысл пьесы, хотя она и венчается трагическим аккордом.
В последнее время нередки попытки "перетолковать" "На дне", прежде всего, сделать милосердным Луку, в противоположность якобы грубому Сатину. Не "замечаются" страшные следствия появления старика в ночлежке - серия потрясений и смертей тех, кто так доверчиво внимал его речам. Почему не замечаются? Некоторых не устраивает авторский идеал пробужденного сознания. Возможен и другой источник неверных суждений. Подлинный характер действий Луки открывается не сразу, он зашифрован в сложном контексте внутренне динамичной пьесы. А "благостные" речи старика - на поверхности, их-то и слышат в первую очередь.
Вслед за Чеховым Горький запечатлел обыденное течение жизни, а в нем глубинные психологические процессы. Разумеется, другие и по-другому выраженные. Вл. И. Немирович-Данченко, давший сценическое воплощение созданиям обоих драматургов, тонко заметил: "Два таких разных. Тот - сладкая тоска солнечного заката, стонущая мечта вырваться из этих будней, мягкость и нежность красок и линий; этот - тоже рвется из тусклого "сегодня", но как? С боевым кличем, с напряженными мускулами, с бодрой, радостной верой в "завтра"..."
Вера действительно была, но осуществление ее виделось трудным. Еще в раннем, середины 90-х гг. рассказе Горького "Читатель" поставлен вопрос, который волновал автора почти всегда: "Растет жизнь, и с каждым днем люди учатся спрашивать. Кто будет отвечать им?" А спустя десять лет писатель сетовал: "Скверное, тяжелое время, требующее массы энергии со стороны тех людей, кои озабочены ростом сознания в массе". "Тех людей", по наблюдениям Горького, было немного. С особой пристальностью всматривался он в настроения интеллигенции, носителя самого дорогого для него начала - творчества.
В "Дачниках", "Детях солнца", "Варварах" драматург обратился к печальному явлению. Образование, даже талант далеко не всегда приводят к истинной, внутренней культуре. Крупный ученый Протасов ("Дети солнца") убежден, что человек должен быть "светлым и ярким, как солнце". Сам Протасов, в эгоистическом равнодушии к окружающим, напоминает "планету, вращающуюся вокруг себя", он несет страдания близким, озлобляет темных мужиков. Появившиеся в уездной глуши столичные инженеры Черкун и Цыганов ("Варвары") воспринимаются сначала спасителями от диких нравов и скуки. А варварами оказываются приезжие, разжигающие темные страстишки и губящие светлые мечты провинциалов.
Постепенно, незаметно созревают в обычном течении дней (*172) острые душевные конфликты. И затем дают сильную вспышку болезненных или даже трагических разочарований. Поначалу живущие обособленно, ложно понимающие друг друга герои пьес оказываются в кульминационный момент связанными общим тягостным чувством. Страшен результат влияния на них талантливого Протасова и блестящего эрудита Черкуна. Нравственно эти герои очень разные, если не противоположные, но им одинаково чуждо стремление (способность) к проникновенному общению, даже с любящими их женщинами.
Культуру Горький понимал широко, как гармонию чувств, мыслей, отношений. А новую жизнь на земле представлял - не без романтического максимализма - преодолением извечных противоречий человеческой природы. С такими не лишенными наивности надеждами Горький встретил первую русскую революцию и отозвался на нее, естественно, по-своему.
Теперь, в кровавые дни, Горький во многом переосмысливает свои прежние взгляды. В неотправленном письме Л. Н. Толстому (март 1905 г.) он, не соглашаясь с проповедью "религиозно-нравственного совершенствования", сам, однако, высказывает глубокую озабоченность: "...как победить в душе чувства гнева и мести" (вспомним, ранее на "гнев и месть" возлагалась особая роль). А к политическому будущему подходит с позиций демократизма, желанного, наверное, в любую эпоху. Писатель хочет видеть "в России такой порядок, при котором весь народ мог бы свободно и открыто говорить о потребностях своего духа, не боясь, что изобьют, бросят в тюрьму, пошлют в Сибирь и на каторгу, как это было с духоборами, павловскими сектантами и тысячами других русских людей, изгнанных из России...". А в январе 1906 г. Горький называет "единственным культурным течением, способным спасти страну от анархии",- "республиканские стремления революционного пролетариата и интеллигенции". Понимает, иначе говоря, революцию, деятельность партии, как борьбу с анархией, "руководство жизнью страны".
Такие убеждения сложились под влиянием конкретных наблюдений за поведением рабочих в событиях 1905 г. В сентябре Горький отмечает "очень много сознательной силы и даже - такта" толпы, возмущенной беззаконным поведением офицера на улице Петербурга. С восторгом пишет об атмосфере во время похорон Баумана: "нечто изумительное, подавляющее, великолепное" по красоте, величию и "по порядку, который охранялся боевыми дружинами". О декабрьском восстании сообщает: "Рабочие ведут себя изумительно! Деловито, серьезно - в деле - при стычках с конниками и постройке баррикад, весело и шутливо в безделье. Превосходное настроение!"
Писатель поверил в рождение "души нового человека, революционера-пролетария". Желанное светлое начало было найдено и воплощено в драме "Враги" (1906). Социальный конфликт пьесы исторически конкретен, характерен для России накануне 1905 г. (*173) Но авторский взгляд устремлен к внутреннему состоянию героев. После убийства рабочим одного из владельцев фабрики Михаила Скроботова мгновенно, за два дня, рассыпается мнимое благополучие в доме компаньонов Скроботовых и Бардиных: раскол, ожесточение нарастают. В среде рабочих, напротив, усиливаются сплоченность, самодисциплина. Такой "отрицательный параллелизм" мог бы привести к нарочитости действия, наивности и ложности всех выводов. Но автор избегает этой опасности. Все происходящее дано через переживания понятных и близких писателю интеллигентов: умудренной опытом Татьяны и юной, чистой Нади Бардиных.
Умело достигнут эффект непредвзятости. Татьяна и Надя не знакомы с идеями революции. Во время бесед с конторщиком Синцовым (руководителем пролетариев), рабочими Грековым и Левшиным они так и не услышат об этих идеях, а воспримут своих новых знакомых с понятной для себя, нравственной стороны. С каждым эпизодом усиливается расположение женщин к простым фабричным людям, с их спокойной манерой поведения, сохранением в трудных условиях собственного достоинства и прямодушия. Чем болезненнее рвутся связи с родственниками, тем больше симпатии к тем, кто серьезно мыслит, умеет верить человеку. А общение рабочих между собой вообще выходит за привычные для героинь рамки контактов (служба, родство, любовь) - к братскому союзу борющихся масс. Одинокие в своей семье, Татьяна и Надя начинают чувствовать в Синцове, Грекове и других желанную опору, даже творческую позицию в жизни. Эта психологическая ситуация отражена в пьесе с перспективой дальнейшего единения между демократической интеллигенцией и пролетариатом.
В отношениях рабочих Горький увидел, точнее, хотел видеть, возрождение высокой морали, утерянной обществом. Писатель явно поторопился, приняв свои идеальные представления за реальность. Исторические события этих лет, особенно последующих, когда пролетариат пришел к власти, показали торжество жестокой, разрушительной стихии. И Горький понял это. "Враги", однако, раскрывали авторский взгляд на конечную цель революции - утверждение нравственных принципов, необходимых для духовного развития мира. Потому эти принципы и были "выверены" в переживаниях утонченной женской души.
"Враги" были написаны за границей. После декабрьского восстания в Москве над Горьким нависла опасность нового ареста. Для его предотвращения и налаживания связей с зарубежными социалистами Горький уехал в Америку - март 1906 г. Здесь началась его бурная общественная (выступления на митингах, в печати) и творческая деятельность. Были созданы очерки "В Америке", разоблачающие мораль "желтого дьявола" предпринимательства, сатирические "Мои интервью", направленные против политических властителей, "хозяев жизни", драма "Вра(*174)ги", ряд очерков о российских событиях 1905 г. А с октября того же года Горький, вернувшись в Европу, надолго (до 1913 г., в ожидании амнистии) поселился в Италии, где примерно через месяц завершил "Мать".
Роман писался почти одновременно с "Врагами". В нем тем не менее по-иному освещена революционная действительность. Своей первой жене Е. П. Пешковой писатель сообщил: Ниловна "обрисует весь мировой процесс, как шествие детей к правде. Детей, ты это пойми! В этом страшное усиление мировой трагедии". И привел цитату из речи Власовой (позже текст был уточнен): "...идут дети к новому солнцу. Дети наши, обрекшие себя на страшные страдания за все люди" (везде курсив Горького). Уже нет спокойного морального превосходства Синцова и Грекова над окружающими их лицами. А есть страдания во имя будущего, первые шаги по сложному, трагическому пути. Но в романе, как во "Врагах", воплощены этические идеалы грядущего, а вовсе не практика непосредственно революционной борьбы.
Исходно Власовой владеет мрачное убеждение: отчуждение людей друг от друга непреодолимо. Внутреннее действие романа начинается с освобождения от такого взгляда, а набирает силу - с расцветом природного дара материнской любви. С победой этого же чувства писатель связывает перспективу человеческих отношений вообще. Находка говорит (слова его повторены в тексте): "Растет новое сердце... новое сердце в жизни растет". Ниловна постепенно понимает, что нет разрыва между ее душевными потребностями и устремлениями Павла, его товарищей. "Дети мира" вызывают ее восхищение: "Все они - чисто любят! Веруют!"
Смысл революционного движения для автора романа - в достижении нравственных ценностей: любви, веры человека в себя и жизнь, чистоты души. Эти образы, обогащаясь, создают поэтический лейтмотив повествования, предопределяя символику названия - "Мать".
В. Воровский увидел в главной героине произведения "тип надуманный, маловероятный". Горький, как известно, в работе над романом опирался на опыт конкретных людей, в частности А. К. Заломовой, А. Ф. Кадомцевой - матерей видных революционеров. Как один из вариантов индивидуальной реакции на социальную борьбу отношение Ниловны к деятельности сына было вполне возможным. "Маловероятность" проявилась, думается, в другом. Горький затронул очень серьезный и сложный процесс - внутреннего объединения рабочих, крестьян, интеллигенции в общем движении за свободу. Этот процесс получил в "Матери" далекое от реально-исторического содержание.
Во всех трудных ситуациях романа побеждают по существу одни самоотверженные чувства - Ниловны либо других героев. "Обилие любви, так поздно разбуженной в груди тревожными толчками жизни", помогает Ниловне сблизиться с крестьянами (*175)Степаном и Татьяной Чумаковыми, Петром. В общении со сдержанной, даже замкнутой Людмилой, пришедшей в революцию из среды буржуазной интеллигенции, Власовой удается "перелить в эту суровую душу огонь свой" и достичь с нею теплых контактов. Рассказ Софьи о тех, кто несет "дары честного разума, дары любви к правде", вызывает у слушателей - деревенских парней Ефима, Игната, Якова, Савелия - "всех обнявшее чувство" благодарности и единства. А сама Софья ощущает нравственный перелом в себе перед лицом народа, "всей земли". Юная Сашенька, дворянка по происхождению, находит доступ к сердцу "грубого и темного" рабочего Весовщикова, воспринимая свою победу над его озлобленностью как личное счастье. Материнская любовь Ниловны беспрепятственно торжествует: "Вдруг люди стали родными,- понимаю всех. Слов не понимаю, а все другое - понимаю!"
Подобные отношения вряд ли стояли у истоков кровавой социальной борьбы. Трагические конфликты тоже не решались столь мгновенно и благостно. Писателя, с его мечтой о возрождении "разрушенного мира" (определение Павла Власова), волновали вечные вопросы: любви и ненависти, рассудка и чувства, познания и деяния, культуры и стихии. Горький прогнозировал гармоническую личность, совершенные духовные основы жизни.
Наиболее интересные страницы произведения связаны с явлениями, в которых автор видел преграду на этом пути. Неприемлемым, ведущим к трагическим последствиям воспринято расторжение разума и эмоций. Искренний, необузданный, ищущий "мужицкую правду" Рыбин говорит Власову: "Надо в сердце, в самую глубину искру бросить. Не возьмешь людей разумом..." Павел отвечает: "Только разум освободит человека..." Оба оказываются правы и не правы. Союза мысли и чувства у них нет. Андрей Находка осуждающе называет Власова "железным человеком". Он действительно избирает ненужную "героическую позу", приносит огорчения своей матери и любимой девушке Сашеньке. Более того, ложный аскетизм мешает раскрыться душевной красоте самого Павла. Этот мотив обращен к извечным противоречиям в семье, любви, шире - в человеческих отношениях. Горький питал надежду: в совместной деятельности борцов за новую жизнь будет изжита их ограниченность.
Герои романа верят во время, "когда люди станут любоваться друг другом". Речь идет не о социальной победе пролетариата, а о нравственном перерождении мира. Находку мучает совесть: он не остановил убийство предателя - табельщика Исая. Власов, разделяя переживания друга, отзывается на них страстными словами: "Видишь, как поставлены люди друг против друга? Не хочешь, а - бей! Полиция, жандармы, шпионы - все это наши враги,- а все они такие же люди, как мы, так же сосут из них кровь и так же не считают за людей". Здесь заключены и болезненный отклик на вынужденное кровопролитие, и раздумья о (*176) том как можно всем и каждому стать чистым, справедливым, достойным человеком.
Вот о каком "обновлении жизни", соединяющей "разрушительный мир", увлекающей "за собой все лучшее, все духовно здоровое", говорил на суде Павел Власов, считая, что это движений началось под влиянием растущего сознания масс.
Горький отрицательно отнесся к призывам, по его же определению, "двух величайших гениев" Достоевского и Толстого к смирению и "непротивлению злу насилием". Представляется, однако, что автор романа "Мать" многое наследует от этих своих предшественников, и отнюдь не только в развенчании существующих противоречий. Писатели-классики открыли неиссякаемую ценность душевного единения, любви, самоотвержения людей для "общего блага" (Толстой). Горький шел, несомненно, проторенной дорогой к пониманию высшей нравственности. Но предполагал, что она достижима лишь в активной деятельности, борьбе с порочным общественным укладом.
В конце 1906 г. Горький неоднократно повторял одну мысль: "...каждый день все более убеждает меня в близости революции всемирной". Впечатление это укрепилось в Италии. В среде итальянских рабочих он увидел сознательно-дружеские отношения, стремление к социальной справедливости, силу разумной воли, чуткость к мудрости, накопленной веками. Иначе говоря, увидел другой строй поведения, мышления, чувств. Писатель считал, что во Франции, Италии, Австрии есть "масса народная", "способная создать действительное возрождение" мира. А социализм толковал как "учение о новой культуре, философию, обнимающую все явления жизни". Именно новой культуре, могущей преобразить "все явления жизни", нетерпеливо жаждал автор романа "Мать".
В апреле-мае 1907 г. Горький присутствовал на V съезде РСДРП, познакомился там с В. И. Лениным, личность которого произвела на писателя неизгладимое впечатление. Думается, однако, что борьба с "ликвидаторами", острая полемика на съезде не прошли мимо внимания Горького.
Из России приходили мрачные вести: там собирались тучи реакции. Более всего тревожил раскол интеллигенции, в том числе творческой, равнодушие к "мужественным усилиям людей с крепким сердцем и свободной душой", поток пессимистической литературы. У Горького возникло естественное стремление осмыслить болезненно-раздвоенное, противоречивое человеческое сознание.
Летом 1907 г. писатель закончил повесть "Жизнь ненужного человека" (первоначальное название "Шпион"; частично была опубликована в 1908 г. в России, полностью за рубежом). Глубоко-психологично раскрыта здесь бесславная история Климкова, провокатора из охранного отделения. Автора, как всегда, интересовали не внешние факты, а процесс постепенного угасания мелкой души, сливающейся с "настойчиво ожидающей (ее.-Л. С.) (*177)пустотой". Пристально были прослежены в повести причины такого явления - чувство бесконечного одиночества и страха перед жизнью у безвольного, умственно неразвитого существа. Болезненно реагируя на страшную, затхлую атмосферу времени, обрекшую на гибель слабого человека, Горький отстаивал, хотя и с другим, печальным настроем, прежнюю мысль об остро необходимой перестройке мира.
Quot;Я МНОГО ДУМАЮ О ЖИЗНИ И О СМЕРТИ И ЧУВСТВУЮ В НИХ ГЛУБОКУЮ ТАЙНУ".
Quot;ГЛАГОЛЫ НОВОЙ ЖИЗНИ..." ТВОРЧЕСКИЕ ИСКАНИЯ И ПЕРВАЯ РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Все представления и эмоции Андреева носили максималистский характер. Отрицание текущей действительности было предельным. Желанное будущее писатель отождествлял с абсолютной гармонией. А грядущее свободное общество уподоблял "анархизму", имея в виду этимологический смысл этого слова, обозначающего "безначалие", "безвластие". Как вспоминал его брат, Андреев сказал: "Анархизм наступит, когда люди внутренне будут к нему готовы, когда в голову никому не придет оскорбить другого, учинить насилие..." У писателя сложилось убеждение, что только после "переплавки" нравственной природы людей восторжествует полное равноправие, отпадет необходимость в государственной власти.
Приближение такого идеала Андреев понимал как "путь вперед молодых героев", орошенный их "мученической кровью, их слезами, их потом". Молодость, чистота, самоотверженность должны были излечить застаревшие недуги мира.
С верой в непогрешимое совершенство строителей новой жизни, в их действенное влияние на бессознательную человеческую массу принял Андреев первую русскую революцию. В. Вересаеву он писал: "И благодатный дождь революции. С тех пор дышишь, с тех пор все новое, еще не осознанное, но огромное, радостно страшное, героическое. Новая Россия. Все пришло в движение". Взрыв мертвой, застойной атмосферы приветствовал писатель. И сам с живостью принял участие в демонстрациях и митингах. Сочувствуя освободительному движению, Андреев предоставил свою квартиру членам ЦК РСДРП для заседания, за что был арестован и заключен в Таганскую тюрьму. Находясь там, отозвался радостным удивлением на события в северной столице: "Как хорошо держатся петербургские рабочие - откуда столько выдержки, неподкупности, политического смысла".
Надежды писателя будто сбывались. Это ощущение, однако, (*201)оказалось нестойким. Слишком серьезного внутреннего перелома в народном сознании ожидал он от революции. Много позже (1911), подводя итоги своим впечатлениям о ней, Андреев писал: "Не тот момент драматичен, когда рабочий идет на улицу, а тот, когда его слуха впервые касаются глаголы новой жизни, когда его еще робкая, бесславная и инертная мысль вдруг вздымается на дыбы, как разъяренный конь, единым скачком уносит всадника в светозарную страну чудес". Чуда духовного перерождения в революционной борьбе 1905-1907 гг. не произошло. А темная стихия ненависти, разрушения, по мнению Андреева, возросла. Болезненными были эти печальные наблюдения. Тем не менее своего поиска разумных сил революции он не прекратил. Творчество приобрело двойственное звучание.
В основе рассказа "Губернатор" (август 1905) мучительное ожидание героем своей близкой гибели - мести рабочих за то, что он приказал расстрелять участников стачки с их семьями. Тягостные переживания приводят губернатора к пониманию справедливости народного гнева и безнравственности властей. Страх сменяется почти смирением перед возмездием, и оно наступает.
Убийство губернатора истолковано все-таки глубокой ошибкой. Идеал революции "состоит в свободе, равенстве и братстве, граждане должны пользоваться такими средствами, которые не противоречат этому идеалу". Так говорит один из руководителей рабочих. Автор усиливает его мысль экспрессией своего слова. Решение умертвить губернатора, "рожденное во тьме, само по себе неисследимая тьма, царило торжественно и грозно, и тщетно пытались люди осветить его свечами своего разума".
В рассказе нет безысходности. "Призрак новой жизни" просветляет "тьму", рождая в массе мстителей "новое чувство спокойного и бесповоротного осуждения" преступных властей. Преодоление слепой ненависти и жестокости в душе борцов за свободу - начало их сознательной деятельности: "Народ просыпается! Пока он только еще во сне ворочается, а у вашего дома подпорки трещат, а вы погодите, как он совсем проснется!"
Еще в 1904 г. он писал Горькому: "Разум. Ему честь и хвала, ему все будущее и вся моя работа". В своей мятежной современности писатель хотел видеть приближение царства Разума, всеобщего единения. Торжество этих качеств он нашел в Великой французской революции, сказав (июль 1905): "Божественно-прекрасен был народ французский на исходе XVIII столетия". Российские события пробуждали возрастающую тревогу. Она окрасила многие произведения Андреева.
В рассказе-притче "Так было" (первый вариант - октябрь 1905, закончен в начале 1906) картина свержения монарха-деспота в одном "обширном королевстве" укрупнена и омрачена образом часов-времени, отстукивающих бесконечную повторяемость происходящего: "Так было - так будет". Такой мотив раз(*202)вит всем содержанием рассказа. Восстание масс названо "огромным, непобедимым движением", его исход вызывает подъем: "свободный народ - какое счастье!" Но "старый рабский страх" перед властью, перед бичом угнетателя врывается разрушительной стихией в "святые чертоги народного разума". Восставшие становятся зловещим "марширующим хаосом", напоминают "огромного, распухшего, волосатого червяка", предаются бессмысленному разрушению и кровопролитию. Свет заслоняет "что-то огромное, бесформенное, слепое". Все же финал не окончательно пессимистичен. Один из участников движения убежден: можно и нужно выжечь рабское чувство.
Нет сомнения, того же мнения придерживался писатель, ощущая настоятельную потребность прояснить, кто способен помочь торжеству разума. Обычно вызывает удивление почти одновременное написание Андреевым "Так было" и пьесы "К звездам" (ноябрь 1905), в которой А. В. Луначарский отметил "активную философию жизни, философию преобразования мира". Ничего странного в том не было. В первой вещи - сгусток страдальческих эмоций при взгляде на текущие события. В драме - открытие идей, которые должны осветить путь к будущему.
Действие "К звездам" развернуто в период временного отступления восставших, когда их руководители вынуждены скрываться от полиции. Ситуация избрана продуманно. Автора интересуют разные воззрения на революцию. Сценическим пространством становится малая площадка - обсерватория профессора Терновского. Все герои объединены между собой узами родства или деятельности. Но в "тесноте" общения происходит их внутреннее размежевание.
Среди участников восстания нет ренегатствующих. Но рабочий Трейч, юная Маруся трудно совмещаются с Анной и ее мужем Верховцевым. "Революция,- говорит Анна,- не нуждается в ваших вихрях и взрывах - это... ремесло, в которое нужно вносить терпение, настойчивость и спокойствие". Вторит ей и Верховский. В кругу мечтателей и "звездочетов" они чувствуют себя чужими. Андреев не отрицает необходимости практических деятелей. Только не они рождают веру в грядущее.
Трейч "сдержанно" (ремарка автора) отстаивает совсем иной смысл революции: "Земля - это воск в руках человека. Надо мять, давить - творить новые формы. Но надо идти вперед. Если встретится стена - ее надо разрушить..." Трейч - особый тип борца - мыслителя и страстного пропагандиста. На его призыв откликаются: Маруся - романтическим порывом, Лунц и Житов - мечтой о новой жизни. Особую роль в споре играет Терновский.
Отрешенность ученого от близких оборачивается его глубокими раздумьями о человечестве. Оно, по мнению профессора, продолжает жить "так страшно и так скучно, как блоха, заблудившаяся в склепе". Терновский провидит "Сына вечности", (*203)для которого не будет тайн и страха перед вселенной, а откроется "неиссякаемый океан творческих сил". Революция, с ее жертвами, расценивается как священное звено в единой цепи восхождений человечества "к бессмертию, к звездам". По существу Терновский развивает программу Трейча (поэтому они так сочувственно внимательны друг к другу) и завещает свои идеи юным и чутким к большой правде Марусе и Пете.
В творчестве Андреева этих лет нет другого произведения, где бы так же светло проявились авторские "жизнестроительные" мечты. В ряде последующих сочинений, очень разных, художественно неравнозначных, сильно зазвучали мрачные аккорды, по-прежнему связанные с восприятием народной жизни: драмы "Савва" (1906) и "Царь Голод" (1907), повесть "Иуда Искариот" (1907).
В феврале 1906 г. Андреев стал свидетелем первомайской демонстрации в Гельсингфорсе, выступал против самодержавия на июльском митинге, наблюдал съезд финской красной гвардии. Подавление Свеаборгского восстания усилило пессимистические настроения, которые он объяснил Горькому: "И, как везде, с одной стороны, слабый, оборванный, малоразвитый умственно пролетариат, и с другой - тупая, жирная и крепкая буржуазия..." Иной реакции быть не могло, поскольку перерождение народа Андреев понимал максималистски (всеобщее, небывало глубокое) и хрестоматийно (свобода, равенство, братство). Исход 1906 г. был вообще непереносимо тягостным для писателя, он потерял любимую жену (Александру Михайловну Велигорскую). Ощущение "царства тьмы" (А. Луначарский) предельно нарастало и вылилось в самое мрачное произведение - "Царь Голод".
Горький назвал ее "реакционной вещью"; разрыв недавних друзей достиг своего пика. А критика антиреволюционного направления поспешила увидеть в пьесе "содержательную идею" и "правду жизни".
Источником народных волнений становится в драме кровожадный Голод, служащий старухе Смерти; сами события рисуются бессмысленным бунтом. Осуществляют его порабощенные до отупения рабы и "отбросы большого города". Рабочие ощущают, что их "голова пуста", крестьяне напоминают горилл... Противоположные этим страшным фигурам персонажи редки (всего двое) и слабы. Картина создана пугающая. Стихийность происходящего подчеркнута композиционно: сцены разрознены, населены массой безымянных лиц, "наплывы" крупных планов всегда самого мрачного свойства, наиболее выпукло дан Царь Голод.
И все-таки трудно отказать Андрееву даже в этом произведении в гуманистической позиции. Глубокое сопереживание отдано "несчастным", у кого с детства "болит сердце", кто задавлен "безумной тяжестью" машин, "великим мраком" города. Ненависть голодных к сытым, преступность "жирных" против чело(*204)вечества и его культуры - главный вывод автора. Тем отвратительнее Царь Голод. Он постоянно поднимает из гробов мятежников для возмездия временным победителям - их врагам, а затем снова обрекает восставших на смерть.
Андреев неоднократно говорил, что он ведет речь "о простом бунте", а не "об истинной революции". По свидетельству Вересаева, о ней он высказался так: "Будет умирать революционер,- и сама смерть будет рукоплескать тому, как он умирает". Можно, думается, увидеть осуществление этого замысла в пьесе, созданной вслед за "Саввой" в 1906 г., в "Жизни Человека".
"Жизнь..." тоже была принята кисло, хотя Художественный театр поставил по ней замечательный спектакль. Сам Андреев в беседе с провинциальным актером защитил ее от нападок: "Так вы играете "человека" большим, могучим, не сдающимся перед роком? Вот! Вот именно так и надо ее играть! А то все обо мне говорят: "пессимист".
В "Жизни..." многое вызывает болезненную реакцию. Открывает и завершает бытие Человека высшая сила - "Некто в сером", "Он", с бесстрастным, лишенным глаз лицом. В его руках неумолимо тающая свеча жизни - тщетны предпринятые людьми усилия. Все пять картин - пять кратких моментов земного существования Человека отмерены роком. Героя окружают Родственники, Враги и Наследники, предающие его; шепчутся и радуются его несчастьям Старухи.
В обстановку как будто полной безысходности вписаны на редкость светлые образы Человека и его Жены. Мертвой маске "Некоего в сером" противоположены благородные, одухотворенные лица. Они чувствуют, мыслят, созидают, поэтому счастливы. И не одиноки: им помогают Соседи, их любят Друзья, у Человека есть Сын и Ученики. Все испытания только углубляют мудрость героя. В трагический момент гибели Сына он приходит к истине: "Моя мысль передается другим людям, и пусть меня забудут, она будет жить"; "талант - это больше жизни". О Сыне тоже сохраняется добрая слава.
"Некто в сером" управляет лишь физическим существованием - исчезновением Человека. Над духовным началом нет власти. Поэтому герой в свой последний час побеждает слепой закон судьбы: "Бери мой труп, грызи его, как собака, меня в нем нет".
"Могуча и непобедима жизнь",- сказал о пьесе А. Блок, увидев в ней "страдания современной души". Точнее не определить. Хочется лишь добавить: в эту песнь человеческому Духу внесен и подвиг защитника народного, им был Сын Человека. Трейч, Маруся, Терновский, Человек рождены единым интересом к духовно активной личности, с нею связаны у Андреева представления о подлинных перспективах революции. В этом смысле драма не исключение, а часть его раздумий о "глаголах новой жизни".
(*205)Действующие лица пьесы о Человеке лишены индивидуального облика, в них обобщены какие-то черты "современной души" или те силы, добрые, злые, которые воздействуют на нее. Тем не менее через некоторое время после создания этого произведения Андреев заметил: "Вопрос об отдельных индивидуальностях как-то исчерпан, отошел, хочется все эти разношерстные индивидуальности так или иначе, войной или миром, связать с общим, человеческим". По всей видимости, писатель имел в виду не просто расширение круга явлений, а выход к всеэпохальным проблемам.
Скоро, в феврале 1907 г., Андреев закончил повесть "Иуда Искариот и другие", где в корне переработанный библейский сюжет выразил его представление о смысле и характере развития мира. Связь "с общим, человеческим" состоялась, хотя волнения текущего времени забыты не были. Необыкновенно глубокую, страстную и очень сложную вещь создал Андреев. Справедливо отнес ее к литературным шедеврам Луначарский. Проникновеннее всех об "Иуде Искариоте" снова сказал Блок: "Душа автора - живая рана". А сам писатель предположил, что повесть "будут ругать и слева, сверху и снизу". Почему? На то были причины.
Отношения Иисуса и Иуды, по мифу антиподов во всем, у Андреева лишены прямого антагонизма. Оба стремятся одному - возрождению человечества. Более того, несомненная симпатия отдана Искариоту, причем в ситуации совершаемого им предательства. Ну как тут не заподозрить реабилитации самого низкого порока! В этом и упрекали писателя. Он, однако, обнаружил совершенно не свойственные библейской легенде истоки и характер поведения Иуды.
Многое в повести может показаться странным. Поначалу Иуда выглядит циничным, лживым, потом вдруг резко меняется, превращаясь в гордую и трагическую фигуру. Поражает двойственность его поступков и переживаний. Искариот всю жизнь отдал поискам "самого лучшего человека", а найдя свой идеал в Учителе, обрек его на мучительную смерть. Но, "одной рукой предавая Иисуса, другой рукой Иуда старательно искал расстроить свои собственные планы", окружал несчастного искренней страдальческой любовью. Увидев восторженную встречу, оказанную Иисусу, Иуда бросает жестокие слова: "Если он прав, тогда я сам должен его удушить, чтобы сделать правду". Вместе с тем теряет сон от одной радостной мысли, что идея Иисуса может реализоваться. По мере приближения гибели Учителя в душе Иуды растет "смертельная скорбь". А после распятия он делает пугающее признание: "Осуществились ужас и мечты". Противоречия, лежащие в основе этого образа, предельные, но глубоко мотивированные в повести.
Иуда пришел, чтобы поразить Иисуса правдой о темной, грешной земле и найти силу ее преображения. Новый ученик откро(*206)венно "демонстрирует" всеобщую ложь, жестокость, бесчестность, для убедительности даже притворяясь носителем тех же пороков. Надежда владеет им: Учитель сам "порубит секирою сухую смоковницу", совершит чудо - исцелит людей от скверны. Сын божеский разрушает эту мечту, продолжая лишь проповедовать добро. Несовместимость страстного желания Искариота сотрясти мир с всепрощением Иисуса достигает высшей точки. Тогда Искариот и ступает на страшный для себя путь: отдает Назарета на страдания, которые пробудят в народе веру и совесть, т. е. жертвует своей любовью и занимает навсегда подлое место "возле Иисуса".
Таков исток раздвоения, потрясений "предателя поневоле". Он не соглашается на временное, случайное подчинение людей высшему началу, хочет полного их очищения. Вот откуда проистекает фраза: "...я сам должен его удушить, чтобы сделать правду". Но постоянно, вплоть до смерти Иисуса, Иуда жаждет его спасения. То молит самого Учителя о чуде. То ищет сопротивления готовящейся казни извне. Однако главное противоречие так и не оставляет Искариота. Он страстно хочет протеста горожан, даже тюремщиков против убийства и боится отсрочки великого перелома в их сознании, возможного лишь в ответ на жертвенные муки Иисуса. Потому для Иуды соединяются "ужас и мечты", рождается трагическая необходимость "поднять на кресте любовью распятую любовь".
Четко прочерчена в повести граница между двумя главными героями. Иисус несет великую светлую идею преображения жизни, но ничего не понимает "в людях, в борьбе". Иуда обладает душой, которую смело "бросает в огонь, когда захочет", способностью порвать "ту тонкую пленку, что застилает глаза человеку", отстоять "беспощадную истину", чтобы в будущем "поднять землю" к солнцу.
В повести, созданной по евангелистскому сюжету, легко читается реакция Андреева на события текущего времени. Писатель доносит во всей их остроте свои чувства: ненависть к жестоким и ухищренным в политике властям (первосвященник Анна и его приспешники), болезненное восприятие темных бессознательных горожан и селян, иронию по отношению к части интеллигенции, ищущей только для себя место под солнцем (ученики Иисуса), и - мечту о подвижниках, жертвующих собой во имя спасения человечества. Но конкретно-временные акценты лишь доля достигнутых в повести обобщений.
Обращение к мифу позволяет избежать частностей, сделать каждого героя носителем сущностных проявлений самой жизни на ее изломе, крутом повороте. Элементы библейской поэтики (скажем, многообещающее "И вот пришел Иуда...") усиливают весомость каждого малого эпизода. Цитаты из высказываний древних мудрецов придают всеэпохальный смысл происходящему. По такой "канве" выткан контрастный "рисунок" повество(*207)вания, где все подчинено противоборству идей и настроений общечеловеческого звучания. Каждая краска или деталь "работает" на раскрытие бытия в целом. Так разросся андреевский метафорический ряд (тьма и свет, ночь и день, дышащие холодом горы, камни на пути Иуды, окаменелая мысль каменеющей головы...).
Впечатляющими средствами выразил Андреев свое представление о развитии мира. Его движение зависело от взаимодействия трех сил: прорицателей новых идей; широких народных масс; деятелей, могущих соединить передовую мысль с запросами множеств. Для писателя не существовало слова, отторгнутого от дела. Но он продолжал болезненно ощущать неверие в пробуждение народного сознания. Перспектива желанного прогресса оказалась туманной. А Иуда лишился позитивной деятельности. Пессимистические настроения, мрачная экспрессия крайне уплотнились. Искариоту осталась одна возможность - пойти на заклание при всем отвращении к жертве, "страданию для одного и позору для всех", и сохраниться в памяти поколений только предателем.
В творчестве Андреева конца 1900-х гг. нет крупных, под стать "Иуде Искариоту", вещей. Однако и на этом отрезке времени видна прежняя тенденция - сочетание на редкость "жестоких" ("Тьма") произведений с просветленными, даже романтическими ("Из рассказа, который никогда не будет окончен", "Иван Иванович"). И те и другие были вызваны раздумьями о революции.
Появление в пьесе "Черные маски" (1908) посланцев тьмы и "одевающейся мраком" души главного героя Андреев истолковал сам. Незадолго до своей смерти он писал Н. Рериху: "Вот она, Революция, зажигающая огни среди мрака и ждущая званых на свой пир. Вот она, окруженная Зваными... или незваными?" В условно обобщенной по форме драме передал Андреев страх и боль перед возросшими в трудные годы потрясений темными, инстинктивными побуждениями людей. Однако даже здесь не забыта исходная светлая идея - зажженные огни, светильники революции.
"Рассказ о семи повешенных" как протест против смертной казни получил громкий общественный резонанс. Но с "легкой" руки Горького это произведение стали несправедливо ограничивать вечными темами жизни и смерти. Спору нет, Андрееву в мудрости, оригинальности наблюдений такого толка не откажешь, как представляется, именно в силу особого подхода к вопросу о насильственной смерти. Она, читаем в одном из писем Андреева: "...не только нарушает права человека на жизнь, но права на разум - на священный дар, которым прокляла и благословила нас судьба". Вот с этой позиции и рассмотрены страшные часы перед гибелью семерых, обреченных на казнь. У политических заключенных мысль и чувство имеют, однако, свое (*208) направление; связь с революционной действительностью очевидна.
Как участница борьбы, Муся ощущает свою слитность с миром, его "безбрежными горизонтами", находит в нем чарующую музыку и свет. Для девушки "смерти нет", так названа главка, посвященная ей. Вернер, разочаровавшийся "в себе и своем деле", в ночь перед расстрелом понимает, насколько "молодо еще человечество" с "его смешными промахами" и великой целью - совершенствования. Пробуждение мысли о судьбах людей всей Земли (а не просто самоотвержение, как у других героев рассказа - Тани, Сергея) считает писатель чертой подлинного революционера в отличие от обычных террористов.
Первая русская революция принесла Андрееву глубокие - не без основания - разочарования, одновременно насытила его мечту, раздумья о мире и человеке новым содержанием, а творчество - яркими свершениями.
Quot;ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ МЫСЛЬ... - ИСТИННЫЙ ГЕРОЙ СОВРЕМЕННОЙ ЖИЗНИ".
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
(1873-1924)
НИЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ НЕ ЧУЖДО.
Quot;Я ПЕРЕШЕЛ ГРАНИЧНУЮ ЧЕРТУ".
– Конец работы –
Используемые теги: История, литературы, конца, XIX, начала, XX0.104
Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: История литературы конца XIX - начала XX вв
Если этот материал оказался полезным для Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:
Твитнуть |
Новости и инфо для студентов